(2 голосов, средний: 5,00 из 5)

К истории научного обоснования белорусско-русского диалектного пограничья: запад – восток

Антропов Николай Павлович (Минск, Беларусь)

Географическая судьба западно-восточной части белорусско-русского пограничья представляется по меньшей мере драматической. В самом деле, достаточно посмотреть на составленную Е.Ф. Карским знаменитую “Этнографическую карту белорусского племени” (1903; 1917 гг.), чтобы убедиться в произошедшем всего за 100 лет существенном сдвиге на запад восточной границы белорусского этноса и, естественно, сужения территории распространения белорусского языка в его говорах. Уже отмечалось, что указанная граница в основном совпадает с границами Великого княжества Литовского, ср., в частности, [1]. Разумеется, у Карского речь шла о лингво-генетическом статусе почти исключительно доминирующего тогда сельского населения, доля которого в общей численности впоследствии постоянно и неуклонно снижалась – по известным причинам. Сам же классик белорусского языкознания корректно отмечал, что его карта составлена не только с учетом основных диалектных черт белорусского языка – именно фонетических и морфологических, но также с использованием соответствующих данных практически исчерпывающей на то время литературы по этнографии и статистике народонаселения Российской империи 1.

Фактически ту же картину географического распростра нения на восток от нынешней государственной границы “белорусского наречия русского языка” (по терминологии того времени), а именно его северо-восточного (в основном) и юго-западного диалектов, дает не менее известный “Опыт диалектологической карты русского языка в Европе”, опубликованный в 1915 г. руководителями Московской диалектологической комиссии (МДК) Н.Н. Дурново, Н.Н. Соколовым и Д.Н. Ушаковым. По сравнению с картой Е.Ф. Карского в западную сторону вытянут здесь сектор с горизонталью по линии Починок – Спас-Демьянское. Но зато появляется довольно значительный территориальный сегмент, манифестирующий диффузную зону – “говоры переходные от белорусских к южновеликорусским”. Карта МДК, как известно, составлена исключительно в соответствии с языковыми / диалектными фактами, однако и здесь едва ли не полностью фонетическими и морфологическими.

Библиотека в деревне Середа (Смоленская область)

Библиотека в деревне Середа (Смоленская область)

До начала 60-х годов прошлого века, т. е. до выхода в свет в 1963 г. “Дыялекталагічнага атласа беларускай мовы” (ДАБМ) и подготовки в конце 50-х – 60-х гг. отдельных томов “Диалектологического атласа русского языка” (ДАРЯ), а именно оставшихся в рукописи региональных (в частности, к этому времени были готовы два непосредственно относящиеся к нашей теме: “Атлас русских говоров северо-западных областей СССР” и “Атлас русских говоров центральных областей к западу от Москвы”), впоследствии сведенных в ныне широко известный и активно используемый специалистами трехтомный  корпус, как раз диалектное членение восточнославянского языкового континуума, представленное в “Опыте” МДК, было общепринятым и воспроизводилось на картах в монографиях и учебных пособиях – здесь достаточно сослаться на карты в первой части “Очерков русской диалектологии” Р.И. Аванесова 1949 г. и учебнике “для учительских институтов” “Русская диалектология” П.С. Кузнецова 1954 гг., но с рядом уточняющих изменений в соответствии с “Введением в историю русского языка” Н.Н. Дурново 1927 г., изданным в Брно (или даже прямых заимствований материала приложенных к нему карт).

Однако содержание этой как бы старой карты существенно меняется. Так, псковская группа средневеликорусских говоров по дефиниции карты МДК становится на карте Аванесова 1949 г. группой средневеликорусских говоров (её “условно можно назвать Псковской”), переходных к белорусскому на северно-великорусской основе, которые “образовались, видимо, путем смешения с-в-р говоров Новгородского типа с говорами белорусскими”. Таким образом, тренд перехода фактически представляется направленным по линии север → юг, что не может не вызвать обоснованных вопросов в связи с ровно противоположным вектором этногенеза полоцких кривичей. Правда, в ряде более поздних работ этот процесс представляется как вторичный и мотивируется взаимовлиянием носителей различных диалектов пришлого / переселенного населения, по преимуществу из ростовских и суздальских земель, но также иных восточных регионов, с говорами автохтонов после захвата (собственно, фактического уничтожения) Иваном Грозным Новгорода и истребления новгородцев.

То же относится и к группе говоров (на карте МДК), переходных от белорусского к южновеликорусскому. Во-первых, она сужается, меняет конфигурацию, вытягиваясь по вертикали, а во-вторых, что конечно, еще важнее, – меняет название: говоры переходные к южновеликорусским на белорусской основе. Любопытно, что в характеристике южновеликорусского наречия в аванесовских “Очерках” об этих переходных говорах не говорится ни слова, т. е. в стороне оставлены такие важнейшие вопросы, как история появления и характер белорусской основы, механизм перехода, его стадии и под.

Еще более продвинутой в сторону русского языка является характеристика прилегающих к белорусским русских говоров в учебнике Кузнецова, где в разделе “Основные наречия русского языка и группировка русских говоров” появляется любопытная глава “Русские говоры с белорусскими чертами”, в которой статус п е р е х о д н ы х по версиям карт МДК 1915 и Аванесова 1949 гг. говоров кардинально меняется, потому что все-таки одно дело – говоры одного из языков с немногочисленными чертами другого (хотя было бы к месту и объяснить, откуда эти черты) и совершенно иное – говоры переходные. Таким образом, при формальном принятии восточнославянской диалектной дифференциации карты МДК 1915 г., ее легенда и выводы, содержащиеся в комментарии к ней, подвергаются Аванесовым и Кузнецовым очевидной ревизии. Однако укажем здесь и на очевидное достоинство новой / старой карты: здесь все-таки нет – пока! – государственных (республиканских в составе СССР) границ. Впро чем это “пока” уже в те годы в определенной степени нивелировалось в ряде работ белорусских диалектологов середины 50-х годов, посвященных созданию ДАБМ (прежде всего, Ю.Ф. Мацкевич и Н.В. Бирилло), где всякий раз сообщалось о сборе диалектного материала только и исключительно “ў населеных пунктах БССР”, а окончательно было снято как раз публикацией в 1963 г. белорусского атласа, в котором белорусский язык в его говорах на востоке заканчивался точно на границе между БССР и РСФСР. (Напомню, что одним из трех редакторов ДАБМ наряду с К.К. Крапивой и Ю.Ф. Мацкевич был Р.И. Аванесов, который, как указывается в предисловии к тому комментариев ДАБМ, “ажыццяўляў агульнае навуковае кіраўніцтва работамі па Атласу, падрыхтаваў кадры складальнікаў Атласа і прарабіў выключна вялікую працу па рэдагаванню карт і каментарыяў”). Именно тогда белорусская диалектология н а в с е г д а отказалась от изучения восточ ной части своих говоров 2. Поэтому не удивляет, что в главе “З гісторыі распрацоўкі лінгвістычнай геаграфіі беларускай мовы” комментариев ДАБМ “Этнографическая карта белорусского племени” Е.Ф. Карского даже не упомянута, хотя авторам атласа, разумеется, известна, так как, во-первых, в качестве вспомогательной в ДАБМ представлена карта VII “Беларускія гаворкі пачатку ХХ ст. паводле “Этнографической карты белорусскаго племени, складзенай Я.Ф. Карскім” [в 1903 г. – Н.А.]” из 1-го тома его фундаментальных “Белорусов” (в комментариях ДАБМ она кратко охарактеризована следующим образом: “карта носіць схематычны характар”, но  “з’яўляецца пэўным этапам у развіцці лінгвістычнай геаграфіі беларускай мовы”), а во-вторых, в очень полном (хотя и не без некоторых важнейших работ, именно [4; 8]) для того времени библиографическом разделе она присутствует под № 277 (описание издания 1917 г.) с примечательной аннотацией: “Вызначаюцца межы распаўсюджання беларусаў і іх мовы па губерніях. Даецца карта беларускай (курсивы мои. – Н.А.) тэрыторыі”.

Карта северско-белорусского говора (П.Расторгуев)

Карта северско-белорусского говора (П.Расторгуев)

В этом контексте не будет лишним вспомнить, что еще в 20–30 годы прошлого века П.А. Расторгуев обращал внимание на особый характер говоров на территории современной ему Брянщины и Смоленщины. Так, в заключении опубликованной в 1927 г. в Минске брошюры “Говоры восточных уездов Гомельской губернии в их современном состоянии” он писал: “Сравнение восточно-гомельских говоров с соседними белорусскими показывает, что восточно-гомельские говоры, являясь в своей основе такими же белорусскими, как и другие (курсив мой. – Н.А.), представляют особое диалектическое явление белорусского языка”. Но вот в более поздней монографии “Говоры на территории Смоленщины”, изданной, естественно, в Москве в 1960 г. (здесь в “Заключении” указывается, что исследование, полевой материал для которого собирался в 1929–1931 гг., было закончено в июле 1944 г.), говоры этой территории (“большей части территории Смоленщины”) он уже определяет как с м е ш а н н ы е , что, на наш взгляд, является свидетельством явно вынужденного дрейфа взглядов ученого, обусловленных нелегкими перипетиями собственной судьбы и социально-политическим дискурсом 40–50-х годов, отмеченных особым статусом “русскости” во всех без исключения областях жизни СССР.

Но и это не было еще окончанием процесса верификации характера пограничных говоров: позднее в ряде работ С.М. Прохоровой доказывается их русско-белорусская п е р е х о д н о с т ь (однако, как это ни покажется странным со стороны методологической, – в контексте балтийского субстрата и в целом балто-славянских языковых отношений), но только в отношении явлений диалектного синтаксиса. Впрочем, в одной более поздней монографии обобщающего характера автор концепции идет много дальше, ср.: “Сопоставив материалы говоров Западной Смоленщины с белорусским и украинским материалом, с данными других славянских, а также балтийских языков, мы пришли к выводу, что в силу исторических причин говоры рассматриваемой территории и на синтаксическом уровне (как и других) сформировались как переходные русско-белорусские” [3, 32]. Как возможно формирование, иными словами возникновение сразу генетически п е р е х о д н ы х говоров (уточнение “как и других” указывает на все языковые уровни) – вновь-таки с точки зрения лингвистической методологии – никак не объясняется.

Но оставались еще русские диалектологи, также ведомые Р.И. Аванесовым. Будучи автором почти всех (кроме одной, подготовленной В.Г. Орловой) методических записок первого (ярославского 1945 г.) издания “Программы собирания сведений для составления диалектологического атласа русского языка”, он пишет в части “О построении “Программы…”: “В отношении близко родственных (так в тексте. – Н.А.) украинского и белорусского языков для установления реально существующих между ними и русским языком границ собиратели материала для атласа русского языка должны будут дойти до территории украинского и белорусского языков (курсив мой. – Н.А.)”. Выделенная фраза, хотя и несколько туманная, все-таки могла бы предполагать вполне объективный анализ языковой (диалектной) ситуации на территориях РСФСР, прилегающих к республиканским границам Беларуси и Украины, который ожидался в связи со сбором, обобщением, анализом и картографированием собранных в конце 40-х – середине 50-х годов материалов для ДАРЯ. Увы, этого не произошло, что и было засвидетельствовано несколькими, весьма любопытными по содержанию пробными картами, представленными в академической (подготовленной в Институте русского языка АН СССР), в сущности программной коллективной монографии 1962 г. “Вопросы теории лингвистической географии” под редакцией Р.И. Аванесова, на которых “территории украинского и белорусского языков” начинались сразу за границами Российской Федерации, что априори вводило приграничные территории в сферу диалектов русского языка и круг забот русской диалектологии. Но даже и здесь в главе четвертой “Вопросы интерпретации данных лингвистической географии”, принадлежащей перу В.Г. Орловой, есть карта “Переходная зона между западной и восточной группами говоров русского языка”, где основная часть границы этой зоны (северная и центральная) фактически воспроизводит восточную границу карты Карского или во всяком случае близка к ней.

Покровская церковь в Стайках (Невельский район)

Покровская церковь в Стайках (Невельский район)

Переосмысление в академической русской диалектологии белорусско-русского языкового пограничья связано в основном с работами К.Ф. Захаровой и В.Г. Орловой 1961–1970 гг. Уже в одной из первых и едва ли не сразу сообщается о преувеличении авторами “Опыта…” МДК “роли “белорусского”  элемента при членении говоров западной части территории распространения русского языка (по закономерностям распространения некоторых представленных там черт эти говоры можно считать в равной мере как белорусскими, так и русскими)” [2, 20]. Вывод из этого постулата представляется более чем очевидным, хотя и невероятным: менее чем за полвека огромный диалектный массив пережил трансформацию от говоров одного языка (белорусского) через стадии смешения и / или переходности к говорам другого (русского). Кажется, это уникальный случай для диалектных парадигм языков мира.

Вскоре последовало и продолжение. В монографии авторов “Диалектное членение русского языка” 1970 г., опубликованной вслед за академической “Русской диалектологией” 1964 г. и в прямой связи с ней, русско-белорусский диалектный вопрос поднимается вновь, причем указывается, что “при ограничении территории распространения русского языка на западе наиболее сложным (курсив мой. – Н.А.) является вопрос о границе между русским и белорусским языками”. После изложения в семи абзацах ряда аргументов, большая часть которых является блестящим образцом словесной эквилибристики и научного лукавства, так как к языковой фактуре относятся всего несколько замечаний (их 6 : 3 из области диалектной фонетики, 1 – морфологии и два лексических; ср. принципиально иное количество в упомянутой монографии Н.Н. Дурново 1927 г.), делаются следующие выводы: “Приведенные факты свидетельствуют о том, что на протяжении национального периода существования восточнославянских языков черты, общие для двух соседних языков <…>, вошли в органическое сочетание с элементами языковых систем каждого из этих языков и не могут считаться <…> характерными преимущественно для одного из этих языков. Этим и объясняется принятая в данной работе в основном возможность проведения языковой границы п о л и н и и г р а н и ц ы г о с уд а р с т в е н н о й (разрядка моя. – Н.А.)”. И вот новая диалектологическая карта русского языка, впервые представленная в академической “Русской диалектологии” 1964 г., именно так – строго научно! – очерчивает языковую границу между белорусскими и русскими говорами. Между тем, более или менее очевидно, что если объединить выделенные в ней западную, верхне-днепровскую, верхне-деснинскую и межзональную группы говоров, то перед нами вновь появится карта Е.Ф. Карского, которая, в полном соответствии с утверждением Н.И. Толстого, высказанном в Минске на конференции 1973 г., посвященной белорусско-русским изолексам, “в общем, никем серьезно не опровергнута, а лишь заменена другой (или другими)”, при этом “почти вся Смоленщина, а затем и западная Брянщина и южная Псковщина окажутся белорусскими” [5, 82].

Показательна в связи с картой 1964 г. судьба юго-западного выступа по косой вертикали Клинцы – Стародуб, который, с одной стороны, как бы относится к русским говорам, а с другой – отделяется от западной группы двойной линией, а она согласно легенде карты является условной границей русских говоров раннего формирования. Этот очевидный лингвогеографический нонсенс снят в первом томе ДАРЯ, где указанный ареал в виде пустого пятна розоватого цвета уже отнесен к территории распространения белорусских говоров, но в ДАБМ он отсутствует по определению, так как находится за границей БССР.

К сожалению, административное, обусловленное научно-политической конъюнктурой, а не реальное диалектное членение белорусско-русского языкового пограничья нанесло серьезный ущерб восточнославянской диалектологии 3, ср., в частности, представление смоленских и брянских диалектных материалов в “Словаре русских народных говоров”, фактически провалившийся (и незаконченный) ленинградский проект смоленского словаря и под., что предполагается подробно рассмотреть в докладе.

———————————

1 Через полвека после первого представления карты Карского Я. Станкевич в Нью-Йорке опубликовал статью (также с приложением карты, восточная граница которой фактически повторяет Карского) с весьма тщательным анализом лингво-этнического характера, а также исторических судеб белорусско-русского пограничья, см. [4], которая или оказалась неизвестной советским ученым, или (что вероятней) была проигнорирована в силу известного в те годы отношения к эмигрантской науке и ее деятелям. Ср. также опубликованное в Нью-Йорке капитальное исследование Ю.В. Шевелёва 1953 г. [8], в особенности главу VI, посвященную проблеме восточной границы белорусского языка.

2 За единичными исключениями сравнительно недавнего времени, ср. [6; 7], причем обе работы написаны не “чистыми” диалектологами, а последняя – давно уже не белорусским лингвистом.

3 И известная серия выпусков “Восточнославянские изоглоссы” ликвидировать его, конечно, не могла.

 

Литература в тексте :

1. Віткоўскі В. Сведчанні дыялектолагаў пра даўнюю граніцу паміж

Вялікім княствам Літоўскім і Маскоўскай дзяржавай // Беларусіка =

Albaruthenica. Вып. 1. Мн. 1993.

2. Захарова К.Ф., Орлова В.Г. Группировка говоров русского языка по

данным лингвистической географии // Вопросы языкознания. № 6. М. 1963.

3. Прохарава С.М. Выбраныя працы. Мн. 2009.

4. Станкевіч Я. Этноґрафічныя й гісторычныя тэрыторыі й граніцы

Беларусі // Станкевіч Я. Гістарычныя творы. Мн. 2003.

5. Толстой Н.И. Белорусско-русские изолексы (Ответы на вопросы анкеты)//Беларуска-рускія ізалексы (Матэрыялы для абмеркавання). Мн. 1973.

6. Цыхун Г.А. Заметки о говорах и диалектных чертах белорусско-русского пограничья // Цыхун Г.А. Выбраныя працы. Мн. 2012.

7. Чекмонас В. Из истории формирования белорусских говоров // Беларуская мова: шляхі развіцця, кантакты, перспектывы: Матэрыялы ІІІ Міжнар. кангрэса беларусістаў “Беларуская культура ў дыялогу цывілізацый” (Мінск, 21–25 мая, 4–7 снеж. 2000 г.). Мн. 2001.

8. Šerech J. Problems in the Formation of Belorussian // Supplement to Word. Vol. 9 (Monograph. series; No 2). N.Y. 1953; перевод на белорусский язык: Шэрах Юры (Шавялёў). Праблемы фармавання беларускай мовы // ARCHE Пачатак. № 6 (93). Мн. 2010.

 

Діалекти в синхронії та діахронії: загальнослов’янський контекст [тези доповідей міжнародної конференції] / За ред. П.Ю. Гриценка.Ін-т укр. мови НАН України. К.: КММ, 2014. // Антропов Н.П. К истории научного обоснования белорусско-русского диалектногопограничья: запад – восток. С. 16-24.

 




Войти через loginza

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

*

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>